«Это помет мамонта, ему десять тысяч лет»

А я и не знал, что в родном Екатеринбурге есть такие диковины! Кость трогонтериевого слона возрастом под миллион (!) лет. Крупнейшая в мире по составу и количеству экспонатов коллекция костей пещерного медведя. Их возраст около 24 тысяч лет. Homo sapiens сформировался всего за полтора десятка тысяч лет до этого. Фантастика!

- А это череп мамонта.

- Можно потрогать?

- Пожалуйста.

- Сколько ему лет?

- Четырнадцать тысяч.

«Это же древнекаменный век! – доносится из недр ученической памяти. – Человек бегал с каменным топором наперевес, еще не знал металла, скотоводства и земледелия!»

Из морозильника достают и протягивают пластиковый контейнер с землистым веществом:

- Помет мамонта, ему десять тысяч лет.

«Только-только закончился ледниковый период», - подсказывает мозг.

А кругом стеллажи с не поддающимся подсчету количеством аккуратных ящичков, внутри которых чучела, шкурки, скелеты, кости, содержимое внутренних органов животных, пришпиленные бабочки, жуки… Всего 650 тысяч экспонатов.

Я – в Зоологическом музее Института экологии растений и животных Уральского отделения РАН.

- 650 тысяч - это много? - интересуюсь у главного хранителя музея Николая Ерохина.

- В областном краеведческом музее зоологических экспонатов несколько тысяч. Вот и сравните. Наша коллекция пополняется примерно на 80-100 тысяч единиц хранения в год. Даже в самых больших музеях ежегодный прирост – 10-20 тысяч.

При этом мы имеем дело с уникальнейшей концентрацией ископаемого материала. Он составляет половину фондов, несколько сотен тысяч экземпляров. Среди них весьма редкие виды: кости пещерного тигро-льва, пещерных гиен, праовцебыков. В мире насчитывается около десятка черепов праовцебыка, два из них находятся у нас.

(Кстати, старший научный сотрудник Института Максим Гребенников пояснил: на фото - хранилище костного материала. На стене череп вымершего первобытного бизона, одного из представителей "мамонтовой фауны", которые вымерли примерно 10 тыс. лет назад.
Справа - связка рогов северного оленя со средневекового поселения на
Ямале. Там между двумя озерами проходили пути миграции оленей, на которых охотилось местное население. Рога были уложены в ритуальные кучи).

- Николай Геннадьевич, сборы с каких территорий представлены в коллекциях музея?

- Наши коллекции, прежде всего, предназначены для изучения территории Урала и прилегающих территорий – до Новосибирска, Казахстана, Поволожья. Представлен Пермский край, Башкирия, Челябинск, Оренбург, вся Тюменская область, включая Полярный Урал. Специалисты по бабочкам ездят повсюду, вплоть до Дальнего Востока.

(С этими словами Ерохин достает коллекцию огромных, с невероятной окраской бабочек. Кажется, на тебя уставились чьи-то выпученные глаза. Немного коробит.)

Есть экспонаты из Испании, Германии. Чучела колонков из Китая хранятся еще со времен великой дружбы с Китаем, то есть со времен Никиты Сергеевича Хрущева.

- С каких пор формируется коллекция?

- С конца 50-х годов прошлого столетия, когда наш Институт возглавлял знаменитый академик Станислав Семенович Шварц. Его имя носит улица неподалеку от Института. При Шварце впервые были выделены средства, закуплены коробки для хранения материала.

Кроме того, у нас хранятся экспонаты из музея МГУ: жуки-усачи, датированные 1909-1913 годами. То есть, им почти сто лет.

- Шестьсот тысяч экземпляров – как вы ориентируетесь в таком колоссальном количестве?

- Каждый экземпляр, будь то целый организм, или его часть, описан, классифицирован, внесен в разветвленную компьютерную базу данных. Достаточно ввести в компьютер название вида – и мы получим подробнейшую информацию: в каком количестве он представлен в коллекции музея, в каком виде – цельно или фрагментами, на какой территории и в какое время собран, в каком ящике хранится. Через пять минут вы уже сможете держать его в руках.

Таким образом, экономится бешеное количество средств и времени: одно дело организовать и провести экспедицию, обработать ее результаты, сравнить их с результатами предыдущих экспедиций, другое – в считанные минуты отыскать необходимый материал в музейном фонде.

Поэтому, несмотря на то, что наш музей молодой, и про него еще не все знают, он активно используется специалистами – как российскими, так и иностранными: из Японии, Англии.

- Какова же практическая польза человечеству от изучения фондов вашего и подобных ему музеев?

- Мы исследуем биологические существа, чтобы, возможно, в будущем понять, как homo sapiens будет реагировать на схожие изменения, скажем, климатические. Многие виды из-за изменений климата трансформировались, многие покинули эти территории, а кто-то вымер. Почему?

Например, раскопки и исследования останков мамонта возрастом 12-15 тысяч лет дают понять: однажды, из-за наступления ледников, мамонт, поглощавший до 100 кг сена в день, вынужден был перейти в питании со злаков на мох. Однако это ему не помогло. Вот он и вымер.

Мамонт, пещерный медведь – все это своеобразная аналогия человека. Изучая судьбу этих видов, мы сможем предсказать, что будет с человеком.

- Но, во-первых, сегодня человечество, напротив, переживает глобальное потепление. А во-вторых, современный человек, в отличие от своего далекого предка, защищен жильем, одеждой, техникой. Не получается аналогии-то.

- Про глобальное потепление я бы говорил очень осторожно, как и про «парниковый эффект» и прочие «ужасы» человеческой цивилизации. Дело в том, что на современном этапе экологической науки мы только-только начинаем детально изучать эти процессы. И делать поспешные выводы рановато.

Да и говорить о примитивности древнего человека не рекомендую. Все-таки мы с ним одного биологического вида, и, следовательно, наш разум по развитию точно такой же, как у него. Такой же! Мы не умнее его! Мы такие же физически и психологически.

Для подобных исследований и необходима масса исходной биологической информации, в том числе музейной. А чтобы оценить прикладное значение нашего музея, давайте от доисторических времен обратимся к современности.

Еще полвека назад девушки, которых в оборонных целях заставляли вручную обрабатывать урановую руду, умирали от лейкемии, у них рождались, мягко говоря, неполноценные младенцы. А ведь уже тогда их можно было уберечь их от трагедии, от гибели. Достаточно было обратиться к исследованиям на мушке-дрозофиле и музейным препаратам этой мушки.

У нас хранятся лемминги, которые обитали на Новой Земле до ядерных испытаний и через год после них. По ним мы можем установить, какие мутации произойдут с биологическими существами, с человеком в результате ядерной катастрофы.

Другой, более, так сказать, прозаический пример. В 1956 году, при академике Шварце, ученые посоветовали властям Свердловска провести посадки серебристого пирамидального тополя. Он быстрее набирает биомассу, морозоустойчив, активно поглощает углекислоту и вырабатывает кислород. В общем, как раз то, что надо для крупного промышленного центра в наших широтах. Экспериментально высадили несколько деревьев. Но чиновники сказали: сребристый, не серебристый – какая разница. И Свердловск засадили обыкновенным тополем: так дешевле. Теперь, когда он вырос и в пору цветения изматывает аллергиков, его принялись вырубать и высаживать калину, боярышник, которые неизвестно как приживутся, не говоря о газообмене ... Бюджетные деньги опять будут выброшены на ветер.

Так вот, если бы у нас были листочки тех, давних серебристых тополей, то информацию о состоянии современной городской среды Екатеринбурга можно было бы получить в сто, а то и в тысячу раз дешевле и проще. Вот вам и пыльный «музейный хлам»!