Чистая прибыль

Российским национальным комитетом Международной торговой палаты — Всемирной организации бизнеса (ICC Russia) совместно с медиа-холдингом «Эксперт» был проведен международный круглый стол на тему «Экологическая ответственность: от издержек к прибыли». В качестве специальных докладчиков на этом достаточно неформальном мероприятии выступили председатель консультационного совета Citigroup, экс-глава Всемирного банка Джеймс Вулфенсон и сэр Николас Стерн, советник правительства Великобритании по вопросам экономики изменения климата и развития, в недавнем прошлом — глава экономической службы кабинета Тони Блэра. С российской стороны одним из ведущих участников круглого стола был председатель ICC Russia, председатель наблюдательного совета компании «Базовый элемент» Олег Дерипаска.

Насчет «прибыли», заявленной в теме, пока не все ясно. Хотя, если даже американский венчур и такие знаковые для фондового рынка корпорации, как Google и НР, вкладываются в «чистые» технологии, новый тренд мирового НТП может серьезно «позеленеть».

Что это? Очередная пиар-программа или реальные схемы изменения правил ведения бизнеса? Обратимся к западному опыту: по итогам недавнего опроса генеральных директоров 500 крупнейших компаний мира, проведенного PricewaterhouseCoopers, 79% респондентов считают ключевым фактором обеспечения прибыльности своей компании ее экологическую активность. Аналитики заговорили о том, что экологические мероприятия, проводимые в рамках корпорации, способствуют росту ее капитализации. Ну что ж, по крайней мере, это любопытно, и отечественным капитанам индустрии стоит к мировому тренду присмотреться повнимательней.

Элита зеленеет

Надо понимать, что экологическая шумиха последних десятилетий вызвана отнюдь не только заботой о сохранении окружающей среды, но и вполне прагматичными политическими и экономическими интересами. С насыщением традиционных потребительских рынков, окончанием холодной войны и исчезновением абсолютной угрозы, очевидной всему обществу, трудно найти более удачный способ стимулировать потребительскую активность населения и инновационную активность государства и бизнеса, чем озаботить всех экологической проблематикой.

Круглый стол лишний раз продемонстрировал, что элиты развитых стран, похоже, приходят к консенсусу по поводу того, где искать идеологию управления развитием мирового хозяйства на ближайшие десятилетия. В зоне их пристального внимания находятся следующие парадигмы: экологическая, ресурсо— и энергосберегающая, повышение качества жизни, связанное со здоровьем и безопасностью, а также увеличение продолжительности жизни. Мы применяем множественное число к слову «парадигма», потому что единой идеологии пока не сформировано, но заказ на ее формирование уже есть.

Не так важно, под каким соусом это блюдо сегодня подается (глобальное потепление, исчерпание ресурсов и тотальный энергетический кризис, высокая вероятность техногенных катастроф, новые болезни, демографическое давление стран третьего мира etc.). Важно, что консенсус налицо, формирование мировой «экологической элиты» — вопрос недолгого времени, и неплохо бы в ее рядах оказаться представителям России.

Элита задает правила игры. Но в случае с экологией эти правила плохо сформулированы. Главная проблема в области экологического законотворчества давно известна из экономической теории — это проблема внешних эффектов, или так называемых экстерналий. Один из пионеров экономической «теории благосостояния» француз Альфред Пигу еще в 1920 году предложил два основных способа интернализации внешних эффектов. Первый способ — это корректирующий налог, т. е. плата виновников за негативное воздействие. Второй способ — корректирующая субсидия, т. е. выдача из госбюджета денежной компенсации непосредственно пострадавшим. У второго способа есть очевидное преимущество — адресность вливаний. Но есть и очевидный недостаток: средства для таких вливаний дают все, а не только те, кто повинен в создавшейся ситуации.

После публикации этой работы Пигу прошло почти целое столетие, однако, несмотря на многочисленные попытки экономистов придумать что-то более эффективное, чуть ли не единственной заслуживающей внимания новой идеей стал так называемый принцип пузыря. Согласно этому принципу, впервые апробированному в США, для каждого штата устанавливается общая региональная квота на выбросы (в Штатах это касалось только воздуха — сначала диоксидов серы, а потом также и окислов азота), они как бы накрываются виртуальным пузырем (колпаком). Руководство штата распределяет в первом приближении эти лимиты по субъектам и источникам выбросов, а далее предприятия-загрязнители сами смотрят, что им выгоднее: потратить деньги и сократить выбросы у себя или профинансировать кого-то другого, чтобы он сокращал свои выбросы, а объем этого сокращения был бы затем зачтен субъекту, предоставившему деньги. И наконец, третий путь — сокращение своих выбросов свыше установленного уровня и последующая продажа «сокращенных излишков». Таков в общих чертах принцип «торговли квотами под пузырем».

Принцип пузыря был, в частности, использован идеологами международного Киотского протокола по сокращению выбросов парниковых газов. В киотской версии были сняты общие жесткие ограничения на выбросы (как для отдельных штатов в США), а вместо них были включены добровольные обязательства, взятые на себя странами — субъектами соглашения.

Вместо конца трубы

В 70–80 годах ХХ века государства и компании направляли усилия на нейтрализацию последствий нанесенного окружающей среде ущерба. Система установления нормативов на сбросы загрязненных вод, выбросы в атмосферу и размещение отходов основывалась на принципах «гигиенического нормирования» и исходила из осуществления природоохранных действий в конце технологического цикла (стратегия «конца трубы»).

Однако уже в 1990?х годах в развитых странах акцент начинает делаться на устранение причин экологических нарушений. Применение предупредительных мер, а не нейтрализация последствий загрязнения, по оценкам специалистов, становится более надежным средством решения экологических проблем. Международное экологическое законодательство переходит к «технологическому нормированию» удельного сброса (выброса) загрязнений для определенных видов продукции. Технологические нормативы начинают отражать допустимую массу выбросов вредных веществ в окружающую среду в расчете на единицу вырабатываемой продукции. Нормирование загрязнений при этом осуществляется по отраслевому принципу и преимущественно по интегральным показателям. Основой концепции снижения сбросов и выбросов становятся мероприятия, направленные на предотвращение образования загрязнений в основной технологии или сведение их к минимуму.

Наконец, следующим шагом в экологическом регулировании стало законодательное оформление в середине 90?х годов в большинстве стран, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития в Европе (ОЭСР), подхода к регулированию нагрузки на окружающую среду (выбросы в атмосферу, сбросы в водоемы, размещение отходов) на основе стратегии наилучшей существующей технологии (Best Available Technology, BAT). По определению ОЭСР, ВАТ — технология, основанная на самых последних достижениях в разработке производственных процессов, установок или режимов их эксплуатации, доказавших, что они пригодны для ограничения сбросов, выбросов и отходов. Основным преимуществом данной концепции является возможность устанавливать для однотипных технологических процессов предельно допустимые параметры выбросов, достижимые при помощи конкретной технологии. Таким образом, отрасли промышленности ориентируются на единые технические стандарты.

О стратегии BAT и следующими за ней необходимыми, но в итоге недостаточными опорными пунктами экологической политики: прочерчивании технологических коридоров, экологическом бэнчмаркинге и так далее — задумались только самые продвинутые из наших предпринимателей и технологов. Между тем традиционный репрессивный и сугубо технократический подход к этим проблемам заранее обречен на неудачу — «экологическая идеология» должна стать инструментом для развития, а не реагирования на уже случившиеся события.

Называйте нас экологическим лобби

Что касается экологического законодательства России, у нас, по сути, пока работает только самая примитивная схема — корректирующий налог. Причем российские налоговые ставки, можно сказать, чисто символические: так, наши ставки за сброс сточных вод (в пересчете на евро) в 50 раз ниже, чем в странах Скандинавии, Нидерландах и Великобритании, и в десять раз ниже, чем даже в Белоруссии, Казахстане, Молдавии и Грузии. Более того, по словам члена-корреспондента РАН директора Института водных проблем Виктора Данилова-Данильяна, «пока в стране были экологические фонды, этот налог хотя бы нес какую-то фискальную нагрузку, то есть он обеспечивал поступление в бюджет денег, которыми можно было распоряжаться исключительно в природоохранных целях. Иными словами, даже в условиях безденежья девяностых годов от него все-таки была некая польза. После же ликвидации экологических фондов от этой фискальной функции практически ничего не осталось, поскольку наши госчиновники и так не знают, что им делать с огромным бюджетным профицитом».

Фактически на рубеже веков Россия просто «выпала» из экологического мейнстрима мировой экономики (проспала мировую экологическую революцию): если в 70?е и 80?е годы СССР старался не отставать от остального мира и, насколько это позволяла избранная модель социально-экономического развития, проводить соответствующие духу времени природоохранные мероприятия, то в середине 90?х тема экологии практически исчезла из повестки дня национальной элиты и бизнеса.

В правительстве «младореформаторов» 1991 года природоохранная служба вроде бы получила высокий статус Министерства охраны окружающей среды и природных ресурсов Российской Федерации. В первой половине 90?х была почти с нуля создана не только экологическая вертикаль, но и достаточно стройная система экономических рычагов воздействия на производственные предприятия — платежей за загрязнение окружающей среды, экологических фондов и т. п.

Однако этот аппаратный взлет экологии оказался недолгим. Уже в 1996 году после очередных президентских выборов статус министерства был снижен до Госкомитета РФ по охране окружающей среды, а в 2000 году природоохранное ведомство и вовсе ликвидировали: его функции были переданы Министерству природных ресурсов Российской Федерации, которое фактически совмещало в рамках одного министерства и контролера, и контролируемые службы. Причем после ликвидации Госкомэкологии антиэкологический экстремизм властей развивался, по сути, по нарастающей — последовала ликвидация экологических фондов, районного экологического контроля, а финалом стала фактическая ликвидация экологической экспертизы.

Главную роль в этом процессе сыграло наше мощное сырьевое лобби. К концу 90?х российские сырьевики (прежде всего нефтяники) прочно встали на ноги и убедились в том, что в дальнейшем их основная задача заключается уже не в поисках путей выживания, а в получении максимально комфортных условий для существования — юридических, политических.

Этому комфорту явно мешали различные экологические нормы и законы, и они стали диктовать свои условия властям, которые долгое время послушно реагировали на эти предложения.

Лишь в последние год-два в верхних эшелонах российской власти наконец, похоже, появляется запоздалое осознание того, что все эти попытки экономии на издержках за счет минимизации расходов по ресурсосбережению и обеспечению экологической безопасности дают выигрыш только в краткосрочном плане. В долгосрочной же перспективе те страны и компании, которые пытаются придерживаться такой стратегии, очевидно проигрывают, так как, с одной стороны, перестают внедрять новые ресурсо— и энергосберегающие технологии, а с другой — подпадают под обвинения в недобросовестной конкуренции и соответствующие санкции и ограничения.

Однако переход от осознания к принятию соответствующих корректив в государственной экологической политике фактически пока еще не произошел.

И, по мнению Виктора Данилова-Данильяна, «для того чтобы сейчас как-то консолидировать наши силы, продемонстрировать властям, что мы (если угодно, можете назвать нас экологическим лобби) есть и то, что нами говорится, — это не чепуха, не отстаивание каких-то частных корпоративных интересов, что это нужно для страны, для ее национальных интересов, вот для всего этого мероприятия, подобные состоявшемуся 8 декабря круглому столу, безусловно необходимы. Потому что ситуация меняется только тогда, когда накапливается некая критическая масса таких событий».